1717
Earthling
«[...]Здесь их, правда, называли не "растениями", а "дыханием Дьявола"; и вот что любопытно: это было единственное место на планете, где бытовало такое название. Весь остальной мир знал только про "растения" и баста, а здесь знали про "дыхание", и не так уж важно, кому это дыхание приписывалось.
Два года маленький Бомба проводил свои "приступы" на общих началах, что-то пытался рисовать на земле, царапал доски пола, завязывал узлы из занавесок, лепил хлебные мякиши, щурился на капли дождя, упавшие ему на ладонь. Потом пришло время выбирать специализацию, и тут уже его мать хлебнула бед по полной. Приступы у её сына стали страшными, яростными, и его кидало из стороны в сторону, он бился об стены и об пол, и об острые углы мебели, и пытался добраться до ножей. С горя мать уже запирала его в комнатах, потом в сарае, привязывала к дверной ручке… Пока, в конце концов, ребёнок не вырвался однажды, спустя несколько месяцев, и не нашёл каким-то образом два камня - плоский и острый. А с их помощью, исцарапав пальчики, он, искусно снимая полосы почвы вместе с травою, вырезал большой, но тонких линий рисунок прямо за домом, на широком пустом участке земли - невиданный в этих краях пейзаж, где озеро превратилось в море, а горы в пустыню. Только тогда матери стало ясно, зачем он пытался добраться до ножей. И она даже вздохнула с облегчением: резчик - это намного лучше, чем, например, музыкант; даже в этих краях резьба по дереву приносит деньги.
Для начала малнький проклятый получал на время припадка пару-тройку обломков досок, огрызков дров и ржавый железный гвоздь. Наблюдая за тем, как во время приступов её сын старательно, высунув и прикусив язык, царапает гвоздём деревяшки, так похожий в этот момент на самого обычного ребёнка, на которого вдруг накатило творческое настроение, мать чувствовала странную смесь отвращения, ужаса и жалости. Она наблюдала за этой его работой: его глаза были прикрыты и опущены, но иногда веки поднимались на несколько секунд, трепетали, как крылья бабочки, и белки глаз под ними казались ей слишком яркими, но если бы только это… ведь ещё ей казалось, что эти движения век похожи на движение ноздрей у животных, когда они принюхиваются к чему-то интересному, необычному, потенциально опасному. Так и его глаза "принюхивались" - проверяли, соответствует ли получаемый узор замыслу. Только это была не такая проверка, какую сделал бы обычный человек, это было не осмысление, сравнение - проявления разумной деятельности, нет, только лишь слепой инстинкт. А ещё его руки двигались так, будто управлялись кем-то извне. Тело было похоже на осевший мешок картошки, вялое, расслабленное, будто не усаженное на пол, а уроненное, сваленное кое-как; ноги подогнуты так напряжённо, что потом наверняка будут болеть, плечи вывернуты и вытянуты вперёд. А вот руки двигаются уверенно, то быстро, то медленно, и такое чувство, что вся воля ушла в них, да ещё в глаза.
И дыхание - самым страшным при всё том было его дыхание; мать не могла сказать, как, отчего у неё возникает впечатление, будто сын начинает дышать наоборот. На выдох он делает вдох, на вдох - выдох, живёт в обратную сторону, движется во времени назад, скатывается к прошлому, когда первого из людей поразило проклятье дыхания Дьявола. [...]»